Люди - WONDERUUM

Интервью | Прийт Мюрк: я не провожу четкой линии между фотоискусством и фотожурналистикой

wonderuum — Sat, 16 Sep 2023 01:46:56 +0000

Фотограф ERR Прийт Мюрк рассказал в интервью Wonderuum о том, какой снимок можно считать удачным, есть ли в фотожурналистике место для творчества и почему перед съемкой иногда полезно занижать свои ожидания.

– Когда ты почувствовал, что фотография – это именно то, чем ты хочешь заниматься?

Я думаю, что интерес к фотографии у меня появился в средней школе, в лет 15, когда я закончил художественную школу. С живописью у меня было так себе, но я очень хотел что-то создавать, и камера в этом плане – идеальный инструмент. Свой первый фотоаппарат я получил на выпускной в девятом классе, конечно же не такой, как хотел, но всё было очень празднично. Так это стало моим хобби. Серьезно фотографией я занялся во время учебы в Тартуском университете – началось всё со студенческой газеты, дальше последовала летняя практика в местном Postimees и сотрудничество с театром Ванемуйне. В 2015 году я перебрался в Таллинн, где работал в Delfi и Müürileht, а затем началась моя история с ERR.

– Значит тебя изначально не интересовала художественная фотография – сразу в центр событий?

Если рассуждать, то выбор был сделан скорее с практической точки зрения, но я изначально больше стремился заниматься документальной фотографией, нежели становится художником. Хотя, если честно, то я не провожу четкой линии между фотоискусством и фотожурналистикой.

– Значит здесь тоже есть место для творчества?

Иногда съемке предшествует своеобразный мыслительный процесс. Это круто, когда нейроны начинают так работать (смеется). Ты можешь думать и во время съемки, но всё же важнейший этап – это сортировка отснятого материала. Здесь имеет огромное значение, какие именно фотографии ты отбираешь, как ты их обрабатываешь и так далее. Это можно сравнить с тем, как при написании текста слова складываются в предложения.

– А что делает хорошую репортажную фотографию хорошей?

Это скорее совокупность факторов. Для начала, у тебя должен быть хороший новостной повод – это главное. Дальше всё зависит от того, как ты подойдешь к теме. Всегда присутствует и некий элемент удачи. Например, хороший свет. Важную роль играет обстановка и то, насколько мобильным ты можешь быть во время съемки. И я думаю, что хорошей репортажной фотографией можно назвать тот снимок, который говорит сам за себя.

– Если рассматривать современную эстонскую фотожурналистку в мировом контексте, то складывается ощущение, что в целом она у нас не таком уж высоком уровне, что думаешь?

Наших фотографов точно нельзя назвать слабыми. Здесь нужно учитывать среду в которой мы работаем – постоянную спешку, финансовые вопросы. У нас нет возможности работать над проектами, которые требуют много времени и усилий. В Эстонии невозможно услышать что-то в роде “занимайся историей месяцами, мы тебе заплатим”, для такого рода фотожурналистики у нас условий не существует. Это и в глобальном смысле сходит на нет. Осталось не так много фотоагенств, которые могут это себе позволить.

– А что-то меняет тот факт, что сейчас почти у каждого в кармане хорошая камера? Не обесценивает ли это работу профессиональных фотографов?

Я думаю, что демократизация фотографии – это даже хорошо. Большую опасность скорее представляет собой искусственный интеллект – мы все видели работы, которые создаются с помощью AI. Хотя я думаю, это приведет к тому, что со временем “настоящие” фотографии будут цениться больше, чем сейчас.

– Тебе нужно бывать в самых различных местах. Была ли такая съемка, которая вызвала у тебя чувство сильнейшего дискомфорта?

– Иногда нам нужно снимать на похоронах. В некоторых случаях мне казалось, что лучше бы меня там не было.

– Кто из фотографов повлиял на тебя больше всего? Роберт Капа? Картье-Брессон? (смеется)

Интересно, что на меня больше всего повлияли не классики фотожурнализма, а скорее уличные фотографы – Гарри Виногранд, Роберт Франк, Йозеф Куделка…

– Ты ведь тоже занимаешься уличной фотографией?

Уже не так часто, но бывает.

– Хотя с одной стороны съемка фотожурналистика тоже включает в себя элементы уличной фотографии…

Да, иногда границы просто смываются. Например, редактор отправляет меня сделать репортаж о том, как люди страдают на перекопанных дорогах Таллинна – это чистой воды уличная фотография.

– А как влияет тот факт, что ты не можешь сам выбрать, что именно снимать? Не делает ли это работу на новостном портале скучной?

Мы не можем выбирать себе родственников, но можем проявлять искренний интерес в общении с ними. Здесь то же самое. Иногда у меня вообще нет никаких ожиданий от съемки – я просто иду на место и всё. И интересно, что в условиях заниженных ожиданий у меня получаются лучшие снимки. Это звучит противоречиво, но очень хорошо работает.

– Значит, твой совет “занижайте свои ожидания”?

Да (смеется). Понятно, что есть какая-то своя иерархия интересных тем или обстоятельств. Например, большие спортивные соревнования или важные политические события. Но иногда съемка на деревенской ярмарке может быть более захватывающей, чем Олимпийские игры.

Статья была написана при финансовой поддержке фонда Päevaleht “Kaleva”.

Текст: Владислава Снурникова

Сделайте свой вклад в развитие проекта:

The post Интервью | Прийт Мюрк: я не провожу четкой линии между фотоискусством и фотожурналистикой appeared first on WONDERUUM.

Интервью | Хетаг Цаболов: для меня костюм-тройка – это убийство

wonderuum — Thu, 08 Jul 2021 09:00:04 +0000

Художник по костюмам Хетаг Цаболов родился и вырос в Северной Осетии, окончил московский ГИТИС и успел поработать над множеством проектов в самых разных уголках мира, в том числе в Русском театре Эстонии, где он создал образы для спектаклей “Алиса” и “Мудрец”. В интервью для Wonderuum Хетаг рассказал, как благодаря любопытной пожилой соседке он понял, что хочет быть не врачом, а художником по костюмам, почему Снежная королева не может быть в черном, как ему удалось сделать четыре “Алисы” непохожими друг на друга, а также о своем незабываемом опыте создания костюмов для китайского цирка на 7000 человек.

– Как вообще происходит создание костюмов для спектакля, какой алгоритм?

– На самом деле все начинается с общения с режиссером, с изучения материала. В любом случае, когда читаешь историю, для которой будешь делать костюмы, в голове появляются образы, и потом ты просто начинаешь собирать их в единое целое и показывать режиссеру.

– Как получается придумывать что-то новое для одних и тех же историй в разных постановках, ведь над “Алисой в Стране чудес” ты работал уже и раньше?

– Это очень интересная история, потому что все четыре “Алисы” у меня произошли с разными людьми. И несмотря на то, что это одна и та же сказка, ты ставишь ее с новой командой, и вы придумываете разные концепции. В “Алисе” есть где покопаться, есть что оттуда вытащить. И все четыре “Алисы”, слава богу, разные.

Конечно, есть каноничные истории как красное платье королевы и голубое платье Алисы – это никуда не уходит в любом случае. Я пытался, честно. Хотелось уйти от стереотипа, который был навеян Диснеем и сильно закрепился. У меня была красная Алиса и белая Красная королева – не вышло. Зритель привык видеть Алису в голубом, и она не ассоциируется ни с каким другим цветом.

В Большом театре была премьера детской сказки, где Снежная королева была в черном платье, и в итоге дети спрашивали, где Снежная королева? Они были готовы видеть белую, хрустальную, какую угодно, но не черную. Есть стереотипы, которых никак нельзя избежать. Можно придать новую форму, но от цвета в данной истории, к сожалению, никуда не уйдешь.

– Всегда ли образы приходят сами или иногда нужно запустить некий механизм в голове искусственно?

– Когда ты ставишь, например, произведение Шекспира или Чехова, то у тебя в голове сидит штамп, готовая калька – ты представляешь эпоху и фактуры и работаешь с другими материями. Когда приносят абсолютно новую историю, которая была вчера написана, вот тогда ты ломаешь голову. И это интересно, потому что ты можешь придумать новый мир, который еще не был придуман, штампа нет, и ты можешь поставить этот штамп.

У меня была такая “Ундина” – это сказка, которая была написана девочкой в рамках фестиваля, где люди с ограниченными возможностями сочиняли с драматургами истории. Девочка собрала просто все потусторонние силы, которые только можно было собрать со всего света – русалки, кикиморы, японские герои – все, что ей нравилось, она сварила в одном котле. И это было круто, потому что этот котел нужно было оформить. И ты начинаешь смешивать японский костюм вместе с болгарским, с украшениями из Польши и Китая. Я остался очень доволен. У нас была трехдневная съемка в тайге в сожженных лесах, которые после пожаров все черные от сажи. Я потерял там свой паспорт, но в целом я был доволен.

– Путешествия характерны для такой работы?

– Не знаю, насколько это характерно, но так складываются обстоятельства, что я часто уезжаю из Москвы. И мне это очень нравится. Я достаточно много поездил, и все те штампы, которые стоят у меня в “заграннике”, все связаны с работой. У меня нет ни одного штампа, чтобы я выехал куда-то отдохнуть. Я так увидел Китай, куда меня позвала знакомая, художник по костюмам из МХАТа. Там открывался цирк на 7000 человек, и они выпускали большое цирковое шоу. Мы делали костюмы для кавалькады.

Нас поехало десять художников, и мы должны были воплотить в материи эскиз главного художника, потому что китайцы не обладают тем художественным видением, которым обладаем мы. Если они даже увидят эскиз, то не поймут, из чего это делать. И мы поехали собирать образы, чтобы они потом их клонировали, размножали и делали с ними все что угодно. Я провел там полтора месяца, и это было невероятно. Мы работали как лошади. Это было очень круто. До сих пор не могу забыть.

– Чем необычны костюмы, которые там нужно было создавать?

– Китайцы любят, когда везде пайетки, все блестит и взрывается. Чем больше шума, чем ярче костюм – тем лучше. Я делал костюм Русалки, и у меня глаза болели от его блеска, я уже не мог его делать.

– А чем отличаются костюмы в балтийских странах от России?

– Прибалтика сдержаннее и тоньше по вкусу. Мне кажется, что китчевость тут не прокатывает. Тут любят винтаж, старинную посуду и любят ковыряться в мелочах. В Москве тоже много театров и режиссеров, и у всех разный подход. Тонкие спектакли тоже есть, но нет такой общей тенденции.

– Как тебя приглашают в проекты? Это какая-то сложившаяся команда?

– Из-за того, что сейчас в основном все художники и режиссеры работают фрилансом, т.е. мы все свободны, в первую очередь приглашают, разумеется, режиссера, а режиссер уже подтягивает тебя. Может быть и так, что в театре уже есть готовая команда, и им нужен художник по костюмам, и они тебя знают, потому что ты у них уже что-то делал, и они тебя зовут.

Приглашает всегда либо директор театра, либо режиссер, либо продюсер. Это три варианта развития событий. Меня чаще всего зовет режиссер, потому что ты уже чувствуешь, что ты с ним на одной волне. Он знает тебя, и ты знаешь его, и вы уже принюхались что ли, т.е. вы говорите на одном языке, и не нужно это снова проходить с другим человеком. Тебе нравится режиссер, режиссеру нравишься ты, и так получается творческий тандем.

– Значит для молодого художника самое важное – найти своего режиссера?

– Конечно! Когда я пришел в ГИТИС, мой мастер сказала: “Вы пришли сюда за 10% знаний и 90% связей. В любом случае театр – это клоака, которая работает с помощью цыганской почты”. Люди иногда меня зовут, даже не видя моих работ.

– У художников по костюмам часто бывает, что они не находят себе применение после получения образования? Сложно найти работу, как и актерам?

– Это такая же частая история, но художников выпускается в разы меньше. Если актеров в Москве выпускается около 400 каждый год, то художников выпускается максимум 40. Не нужно такое большое количество художников, иначе их потом некуда будет засунуть. Выпускники также уходят в грим, в цеха. Потому что в цехах тоже нужны люди, которые занимаются абсолютно творческой работой. Ей швеи не должны заниматься. Очень часто уходят в технологи и решают какие-то художественные вопросы за художника, если того нет на месте. Я знаю очень мало людей, которые закончили костюм и ушли на другую стезю.

– Какие у тебя мечты, чего бы ты хотел добиться?

– Честно говоря, я не люблю говорить о мечтах. То, чем я занимаюсь, это в любом случае моя мечта. Я уже осуществил свою мечту, а дальше это просто наращивание каких-то объемов, габаритов и всего прочего. Я и так занимаюсь тем, что люблю и чем мечтал заниматься.

– Был какой-то проект, который особенно заряжал и вдохновлял?

– Это сейчас не хвастовство, но я обычно зажигаюсь. Мне интересно работать с разными людьми и создавать разного рода костюмы, потому что в любом случае это каждый раз эксперимент. Ты каждый раз что-то роешь – удачно или неудачно, вышла премьера или нет – ты в любом случае роешь, поэтому я получаю удовольствие от каждого проекта.

Все любимые, даже если неудачные. Иногда неудачные подталкивают на большие свершения, нежели удачные. У меня была пара проектов, которые не свершились, но при этом они глубоко сидят в моем сердце, потому что я с любовью к ним относился и придумал очень много крутых штук, которыми до сих пор питаюсь.

– Какой у тебя почерк? Как можно охарактеризовать твои костюмы в целом?

– Костюмы странные. Честно. Я очень люблю исторический силуэт, очень люблю историю костюма и при этом я люблю инновационные ткани и новые тенденции в сфере костюма и в сфере науки, я люблю все это смешивать. Я люблю комбинировать старое с новым. Для меня исторический силуэт – достаточно подвижная история, с которой я люблю играть.

Я не люблю скучные костюмы. Для меня костюм-тройка – это убийство. Когда нет идеи, когда нет концепции, когда это надевается просто, чтобы прикрыть наготу на сцене. Для меня грустно, когда люди не относятся к костюму, как к чему-то важному. И если меня позовут делать такую работу, то я в любом случае буду бунтовать и сопротивляться и говорить, что так нельзя и буду стараться искать в этом концепцию.

– Какие последние тенденции в театральных костюмах?

– Если говорить с точки зрения моды, то сейчас все еще властвует минимализм, это не 90-е и не нулевые, но при этом театр становится более костюмным, что не может не радовать. История минимализма и маек-алкоголичек на сцене уже уходит на второй план. Голливуд тоже делает свое дело, это приятно. Костюм в театре становится все больше театральным.

– Какие костюмы в фильмах тебя впечатлили как профессионала?

– У меня есть несколько исторических фильмов, которые я обожаю – это “Елизавета” с Кейт Бланшетт – это XVI век. Несмотря на то, что там костюмы придуманные и сильно отличаются от кроя того времени, но при этом ты не можешь оторвать от них взгляд, и ты чувствуешь какой-то флер костюмов того времени. И я очень люблю “Опасные связи” с Гленн Клоуз и Джоном Малковичем, потому что там костюмы эпохи рококо, и ты полностью видишь процесс одевания-раздевания человека того времени. Это больше познавательно, но и красиво в любом случае.

– Все-таки это исторические костюмы, а не, например, футуристические?

– Футуризм тоже радует, но мало чего футуристического снимают, как мне кажется. Вы же не будете восхищаться костюмами из вселенной Marvel. Ну Супермен и Супермен, чего им восхищаться? Да, крутой, но костюм все тот же. Ничего нового никто не придумал.

– Чем ты вдохновлялся при создании костюмов к “Алисе”?

– Первое название “Алисы” – это не “Алиса в стране чудес”, а “Алиса под землей”. Когда она проваливается в кроличью нору, то попадает не в какой-то придуманный фантазийный мир, а под землю. Поэтому в костюмах присутствуют элементы того, что могло лежать в земле – черепа животных, на сцене будет сценография старого сапога. Мы вытаскивали “вкусности” из того, что может там находиться. При этом я отталкивался от двух исторических времен – Красная королева была в ассоциациях с XVI веком и “Елизаветой”, а Белая королева была в ассоциациях с королевой Викторией – это XIX век.

– Какие возникают сложности в процессе создания костюмов?

– Это сложные конструкции, поэтому в любом случае сложности есть. Например, в адаптации костюмов – как они будут сидеть на актере, как он будет себя в этом чувствовать. Слава богу, тут такие актеры, которые в любом случае живут в костюме, подминают его под себя и делают своей второй кожей. Но с этим нужно работать, эти костюмы нельзя просто надеть и стоять, в этом нужно жить.

– Откуда взялась эта любовь к костюмам, как ты к этому пришел?

– Это странная история, потому что я это понял, отрефлексировав свое детство. В детстве я хотел быть доктором, священником, пожарным. И в тот момент, когда я хотел быть доктором, ко мне подошла наша соседка – пожилая женщина – и спросила, кем я хочу стать. Я ответил, что доктором. После этого она сделала вывод, что когда я вырасту, то буду ее лечить.

И тут я понял, что я никого лечить не хочу, я халаты белые люблю. И тогда я осознал, что все эти профессии я любил исключительно за их костюмы. Т.е. я любил, как они выглядят, а не то, чем они занимаются – не людей спасать, а в белом халате ходить. Я хотел быть ландшафтным или интерьерным дизайнером, хотел писать картины, но я всегда понимал, что костюм – это моя мечта, которой я хочу заниматься. Так и вышло.

– Какая в детстве была любимая сказка?

– “Алиса” уже, конечно, поднадоела, но в любом случае ее всегда интересно решать. Это нетривиальная сказка, которая не решается линейно. Ты ее любишь за специфический юмор, специфический текст, странные персонажи и в ней можно долго ковыряться.

– Какой бы ты выбрал себе следующий проект?

– У всех есть в галочках Шекспир и Чехов, у меня ни Чехова, ни Шекспира до сих пор нет. Так что пока нужно добить классику.

Когда можно будет увидеть работы Хетага Цаболова в Русском театре Эстонии:

Премьера маскарадной комедии “Мудрец” в постановке молодого греческого режиссера Георгия Кутлиса по пьесе А. Н. Островского “На всякого мудреца довольно простоты…” состоится 19 августа, а семейный спектакль “Алиса” по знаменитой сказке Льюиса Кэрролла в следующий раз покажут 8 сентября.

Интервью

Дина Малова

Фото

Владислава Снурникова

The post Интервью | Хетаг Цаболов: для меня костюм-тройка – это убийство appeared first on WONDERUUM.